Неточные совпадения
— А на
дворе, где я приставал в городе-то, слышь ты, — отвечал мужик, — с пошты приходили два раза спрашивать, нет ли обломовских мужиков: письмо, слышь, к барину есть.
Поехал в
город парочкой!
Глядим, везет из
городаКоробки, тюфяки;
Откудова ни взялися
У немца босоногого
Детишки и жена.
Повел хлеб-соль с исправником
И с прочей земской властию,
Гостишек полон
двор!
Здесь, на почтовом
дворе, встречен я был человеком, отправляющимся в Петербург на скитание прошения. Сие состояло в снискании дозволения завести в сем
городе свободное книгопечатание. Я ему говорил, что на сие дозволения не нужно, ибо свобода на то дана всем. Но он хотел свободы в ценсуре, и вот его о том размышлении.
Однажды, года три тому назад, ему пришлось ночевать на постоялом
дворе в отдаленном уездном
городе.
Да живет-то она в двадцати верстах от
города, а ночь на
дворе, и дороги такие, что фа!
Сын приехал из
города к отцу в деревню. Отец сказал: «Нынче покос, возьми грабли и пойдем, пособи мне». А сыну не хотелось работать, он и говорит: «Я учился наукам, а все мужицкие слова забыл; что такое грабли?» Только он пошел по
двору, наступил на грабли; они его ударили в лоб. Тогда он и вспомнил, что такое грабли, хватился за лоб и говорит: «И что за дурак тут грабли бросил!»
Да, курносенькие прячутся, дрожат от холода, а может быть, от страха в каменных колодцах
дворов; а на окраинах
города, вероятно, уже читают воззвание Гапона...
— Стрельцовы, Ямщиковы, Пушкаревы, Затинщиковы, Тиуновы, Иноземцевы — старейшие фамилии
города, — рассказывал историк, вводя гостя в просторную комнату с двумя окнами — во
двор и в огород. — Обыватели наши фамилий своих не ценят, во всем
городе только модный портной Гамиров гордится фамилией своей, а она ничего не значит.
Очень пыльно было в доме, и эта пыльная пустота, обесцвечивая мысли, высасывала их. По комнатам, по
двору лениво расхаживала прислуга, Клим смотрел на нее, как смотрят из окна вагона на коров вдали, в полях. Скука заплескивала его, возникая отовсюду, от всех людей, зданий, вещей, от всей массы
города, прижавшегося на берегу тихой, мутной реки. Картины выставки линяли, забывались, как сновидение, и думалось, что их обесцвечивает, поглощает эта маленькая, сизая фигурка царя.
Приехав в
город, войдя во
двор дома, Клим увидал на крыльце флигеля Спивак в длинном переднике серого коленкора; приветственно махая рукой, обнаженной до локтя, она закричала...
Выпустили Самгина неожиданно и с какой-то обидной небрежностью: утром пришел адъютант жандармского управления с товарищем прокурора, любезно поболтали и ушли, объявив, что вечером он будет свободен, но освободили его через день вечером. Когда он ехал домой, ему показалось, что улицы необычно многолюдны и в
городе шумно так же, как в тюрьме. Дома его встретил доктор Любомудров, он шел по
двору в больничном халате, остановился, взглянул на Самгина из-под ладони и закричал...
Бабушку никто не любил. Клим, видя это, догадался, что он неплохо сделает, показывая, что только он любит одинокую старуху. Он охотно слушал ее рассказы о таинственном доме. Но в день своего рождения бабушка повела Клима гулять и в одной из улиц
города, в глубине большого
двора, указала ему неуклюжее, серое, ветхое здание в пять окон, разделенных тремя колоннами, с развалившимся крыльцом, с мезонином в два окна.
— Скажи Кирилу Петровичу, чтоб он скорее убирался, пока я не велел его выгнать со
двора… пошел! — Слуга радостно побежал исполнить приказание своего барина; Егоровна всплеснула руками. «Батюшка ты наш, — сказала она пискливым голосом, — погубишь ты свою головушку! Кирила Петрович съест нас». — «Молчи, няня, — сказал с сердцем Владимир, — сейчас пошли Антона в
город за лекарем». — Егоровна вышла.
Целый вечер просидели мы все вместе дома, разговаривали о европейских новостях, о вчерашнем пожаре, о лагере осаждающих, о их неудачном покушении накануне сжечь
город, об осажденных инсургентах, о правителе шанхайского округа, Таутае Самква, который был в немилости у
двора и которому обещано прощение, если он овладеет
городом. В тот же вечер мы слышали пушечные выстрелы, которые повторялись очень часто: это перестрелка императорских войск с инсургентами, безвредная для последних и бесполезная для первых.
Дорогой адмирал послал сказать начальнику
города, что он желает видеть его у себя и удивляется, что тот не хочет показаться. Велено прибавить, что мы пойдем сами в замок видеть их
двор. Это очень подействовало. Чиновник, или секретарь начальника, отвечал, что если мы имеем сказать что-нибудь важное, так он, пожалуй, и приедет.
Пока я ехал по
городу, на меня из окон выглядывали ласковые лица, а из-под ворот сердитые собаки, которые в маленьких
городах чересчур серьезно понимают свои обязанности. Весело было мне смотреть на проезжавшие по временам разнохарактерные дрожки, на кучеров в летних кафтанах и меховых шапках или, наоборот, в полушубках и летних картузах. Вот гостиный
двор, довольно пространный, вот и единственный каменный дом, занимаемый земским судом.
Лавки начали редеть; мы шли мимо превысоких, как стены крепости, заборов из бамбука, за которыми лежали груды кирпичей, и наконец прошли через огромный
двор, весь изрытый и отчасти заросший травой, и очутились под стенами осажденного
города.
Одного разбойника давно искали. Раз он переоделся и пришел в
город. В
городе его узнали полицейские и погнались за ним. Разбойник бежал от них и прибежал к архиерейскому дому; ворота были открыты: он вошел во
двор.
Базары опустели, продавать было нечего, да и некому, потому что
город обезлюдел. «Кои померли, — говорит летописец, — кои, обеспамятев, разбежались кто куда». А бригадир между тем все не прекращал своих беззаконий и купил Аленке новый драдедамовый [Драдедамовый — сделанный из особого тонкого шерстяного драпа (от франц. «drap des dames»).] платок. Сведавши об этом, глуповцы опять встревожились и целой громадой ввалили на бригадиров
двор.
Анархия царствовала в
городе полная; начальствующих не было; предводитель удрал в деревню, старший квартальный зарылся с смотрителем училищ на пожарном
дворе в солому и трепетал.
Этот вопрос произвел всеобщую панику; всяк бросился к своему
двору спасать имущество. Улицы запрудились возами и пешеходами, нагруженными и навьюченными домашним скарбом. Торопливо, но без особенного шума двигалась эта вереница по направлению к выгону и, отойдя от
города на безопасное расстояние, начала улаживаться. В эту минуту полил долго желанный дождь и растворил на выгоне легко уступающий чернозем.
Он снисходит на «стогны жаркие» южного
города, как раз в котором всего лишь накануне в «великолепном автодафе», в присутствии короля,
двора, рыцарей, кардиналов и прелестнейших придворных дам, при многочисленном населении всей Севильи, была сожжена кардиналом великим инквизитором разом чуть не целая сотня еретиков ad majorem gloriam Dei. [к вящей славе Господней (лат.).]
Грушенька жила в самом бойком месте
города, близ Соборной площади, в доме купеческой вдовы Морозовой, у которой нанимала на
дворе небольшой деревянный флигель.
В двери главного выхода отворилась калитка, и, переступив через порог калитки на
двор, солдаты с арестанткой вышли из ограды и пошли
городом посередине мощеных улиц.
В тот день, когда на выходе с этапа произошло столкновение конвойного офицера с арестантами из-за ребенка, Нехлюдов, ночевавший на постоялом
дворе, проснулся поздно и еще засиделся за письмами, которые он готовил к губернскому
городу, так что выехал с постоялого
двора позднее обыкновенного и не обогнал партию дорогой, как это бывало прежде, а приехал в село, возле которого был полуэтап, уже сумерками.
Даже на тюремном
дворе был свежий, живительный воздух полей, принесенный ветром в
город. Но в коридоре был удручающий тифозный воздух, пропитанный запахом испражнений, дегтя и гнили, который тотчас же приводил в уныние и грусть всякого вновь приходившего человека. Это испытала на себе, несмотря на привычку к дурному воздуху, пришедшая со
двора надзирательница. Она вдруг, входя в коридор, почувствовала усталость, и ей захотелось спать.
В центре
города были излюбленные трактиры у извозчиков: «Лондон» в Охотном, «Коломна» на Неглинной, в Брюсовском переулке, в Большом Кисельном и самый центральный в Столешниковом, где теперь высится дом № 6 и где прежде ходили стада кур и большой рыжий дворовый пес Цезарь сидел у ворот и не пускал оборванцев во
двор.
Иона и его лошаденка не двигаются с места уже давно. Выехали они со
двора еще до обеда, а почина все нет и нет. Но вот на
город спускается вечерняя мгла. Бледность фонарных огней уступает свое место живой краске, и уличная суматоха становится шумнее.
Самый
город стоит на горе, а под горой есть слобода. Я жил в этой слободе в маленьком домике. Домик стоял на
дворе, и перед окнами был садик, а в саду стояли хозяйские пчелы — не в колодах, как в России, а в круглых плетушках. Пчелы там так смирны, что я всегда по утрам с Булькой сиживал в этом садике промежду ульев.
Выспавшись в пуховой пропасти, я на другой день пошел посмотреть
город: на
дворе был теплый зимний день», [«Письма из Франции и Италии».
И Милорд залаял басом: «Гав! гав!» Оказалось, что мальчиков задержали в
городе, в Гостином
дворе (там они ходили и все спрашивали, где продается порох). Володя как вошел в переднюю, так и зарыдал и бросился матери на шею. Девочки, дрожа, с ужасом думали о том, что теперь будет, слышали, как папаша повел Володю и Чечевицына к себе в кабинет и долго там говорил с ними; и мамаша тоже говорила и плакала.
И вспоминал, у кого в
городе есть подходящие невесты. Бабушка помалкивала, выпивая чашку за чашкой; я сидел у окна, глядя, как рдеет над
городом вечерняя заря и красно́ сверкают стекла в окнах домов, — дедушка запретил мне гулять по
двору и саду за какую-то провинность.
Хотя Харитон Артемьич и предупредил зятя относительно Булыгиных, а сам не утерпел и под пьяную руку все разболтал в клубе. Очень уж ловкий анекдот выходил. Это происшествие облетело целый
город, как молния. Очень уж постарался Илья Фирсыч. Купцы хохотали доупаду. А тут еще суслонский поп ходит по гостиному
двору и рассказывает, как Полуянов морозит у него на погребе скоропостижное девичье тело.
В Городце-то на горе по три девки на
дворе,
А вот
город Балахна — стоят полы распахня.
От края до края Сосновки при каждом из тридцати пяти
дворов стояли небольшие прядильни, там и мужчины, и женщины всю зиму и часть лета сасовку пряли, сбывая пряжу в соседний
город канатным заводчикам, особливо Марку Данилычу. Не больно выгодный промысел, а все-таки подсоба малоземельным.
В кулинарном отношении приготовления были не так сложны. Откармливался на скотном
дворе боров на буженину и ветчину, да для отца ездили в
город за свежей говядиной. Только и всего.
— Научи ты меня Христа ради, земляк, как мне отселева до постоялого
двора добраться? В
городу отродясь не бывал, ничего-то не знаю, никого-то знакомых нет — очутился ровно в лесу незнаемом, — умолял Алексей дядю Елистрата.
Тень-тень, перетень,
Выше
города плетень!..
За плетнем-то на горе —
По три девки на
дворе!..
Девки моются, подмываются —
Дружков милых дожидаются.
Ден через пять огляделся Алексей в
городе и маленько привык к тамошней жизни. До смерти надоел ему охочий до чужих обедов дядя Елистрат, но Алексей скоро отделался от его наянливости. Сказал земляку, что едет домой, а сам с постоялого
двора перебрался в самую ту гостиницу, где обедал в день приезда и где впервые отроду услыхал чудные звуки органа, вызвавшие слезовую память о Насте и беззаветной любви ее, — звуки, заставившие его помимо воли заглянуть в глубину души своей и устыдиться черноты ее и грязи.
Совсем уж смерклось, когда свадебный поезд примчался в Свиблово. Взмыленные от быстрой езды лошади въехали прямо к попу во
двор. Сушило в новой суконной рясе, с вышитым шерстями поясом, радостно и весело встретил приехавших. Близится час, когда его никуда не годные половинки претворятся в давно желанный капитал, и он по хозяйству во всем исправится, дочку замуж выдаст, семинаристам своим хорошие квартиры в
городу наймет. Дай только Бог благополучно покончить все, помехи бы грехом не случилось.
Только что гости долой со
двора, из ближнего городка нарочный прискакал. Послан был он Полуехтом Семенычем с присланным по почте письмом для немедленной передачи Манефе. Было письмо из губернского
города и было надписано на нем: «По самому нужному делу».
— Петр Степаныч один со
двора съехал, он в
город на неделю отъехал… — сурово молвила ей мать Таисея.
Тогда в Петербурге процветали маскарады. На них ездил весь
город, не исключая и
двора. Всего бойчее считались те, которые бывали в Большом театре и в Купеческом клубе, где теперь Учетно-ссудный банк. Тогда можно было целую зиму вести"интригу"с какой-нибудь маской, без всяких чувственных замыслов, без ужинов в ресторанных кабинетах.
Мужицкой нищеты мы не видали. В нашей подгородной усадьбе крестьяне жили исправно, избы были новые и выстроенные по одному образцу, в каждом
дворе по три лошади, бабы даже франтили, имея доход с продажи в
город молока, ягод, грибов. Нищенство или голытьбу в деревне мы даже с трудом могли себе представать. Из дальних округ приходили круглый год обозы с хлебом, с холстом, с яблоками, свиными тушами, живностью, грибами.
Увы! За первой остановкой последовала вторая, за ней третья, в пока мы дошли до центра
города, пан Крыжановский стал совершенно неузнаваем. Глаза его гордо сверкали, уныние исчезло, но, — что уже было совсем плохо, — он стал задирать прохожих, оскорблять женщин, гоняться за евреями… Около нас стала собираться толпа. К счастью, это было уже близко от дома, и мы поспешили ретироваться во
двор.
Были вызваны войска. К вечеру толпа все еще не расходилась, и в сумерках ее разогнали… В
городе это произвело впечатление взрыва. Рассказывали, как грубо преследуемые женщины кидались во
дворы и подъезды, спасались в магазинах. А «арест креста при полиции» вызывал смущение даже в православном населении, привыкшем к общим с католиками святыням…
Наоборот, я чувствовал, что не только мой маленький мирок, но и вся даль за пределами
двора,
города, даже где-то в «Москве и Петербурге» — и ждет чего-то, и тревожится этим ожиданием…
И вот в этот тихий вечер мне вдруг почуялось, что где-то высоко, в ночном сумраке, над нашим
двором, над
городом и дальше, над деревнями и над всем доступным воображению миром нависла невидимо какая-то огромная ноша и глухо гремит, и вздрагивает, и поворачивается, грозя обрушиться… Кто-то сильный держит ее и управляет ею и хочет поставить на место. Удастся ли? Сдержит ли? Подымет ли, поставит?.. Или неведомое «щось буде» с громом обрушится на весь этот известный мне мир?..
Я знал, что Андроников уже переведен в Петербург, и решил, что я отыщу дом Фанариотовой на Арбате; «ночь где-нибудь прохожу или просижу, а утром расспрошу кого-нибудь на
дворе дома: где теперь Андрей Петрович и если не в Москве, то в каком
городе или государстве?
Спокойное движение тарантаса по мягкой грунтовой дороге со въезда в Московские ворота губернского
города вдруг заменилось несносным подкидыванием экипажа по широко разошедшимся, неровным плитам безобразнейшей мостовой и разбудило разом всех трех женщин. На
дворе был одиннадцатый час утра.